Студенты в изгнании: новая жизнь и академическая свобода в Вильнюсе

Артём Сахаров — антивоенный активист из Барнаула. Вместе с супругой Викторией сегодня они учатся в Европейском гуманитарном университете (ЕГУ) и продолжают строить своё будущее, несмотря на эмиграцию и финансовые сложности. В этом интервью они рассказывают, как давление в российских вузах разрушает академическую свободу, почему именно образование стало для них спасением и какие планы они строят дальше.

Можете кратко рассказать о своей жизни и академическом пути?

А: Можно сказать, что мы — я, как антивоенный активист из Барнаула, и Вика, как человек, с которым мы во многом вместе проходили этот путь, потому что мы были в отношениях в этот момент и теперь уже семья — мы люди, которые не успели из-за нашей активности, из-за давления, которое оказывал путинский режим, не смогли остаться в России и, соответственно, продолжить образование. Вика была на третьем курсе колледжа, а я был на первом курсе университета, и вот в таких условиях мы вынуждены были уже уехать в Литву, в Вильнюс. Теперь мы студенты второго курса Европейского гуманитарного университета.

А когда изначально поступали в Барнауле, вы думали о том, чтобы поступать в другой город или даже за рубеж?

В: Нет, не думали особо.

А: Да ты не думала. Я-то планировал в Питер поступать, всё зависело от результатов ЕГЭ, и были не то что прямо планы, но была надежда. У всех людей, кто живет в провинциальных городах России, наверное, есть такая мечта уехать в Питер или в Москву. Поэтому да, были такие мечты, но их невозможно было реализовать, потому что очень сложно поступить на бесплатной основе куда-то в такие города — очень дорого там, поэтому мы поступили в самые простые базовые варианты. Но при этом не самые плохие, для нашего города нормальные.

В некоторых своих интервью вы упоминали, что в Барнауле другие студенты писали на вас доносы. Можете больше рассказать об атмосфере в университете, особенно в плане академической свободы?

А: На Вику не писали доносы, потому что она всё-таки не вела такую громкую деятельность, а просто принимала участие со мной в митингах и акциях. Но в целом какой-то отдельной активности от Вики не было, поэтому у неё всё было спокойнее.

В: Ну меня вызывали на встречи после акции, меня приглашали на всякие лекции, были разговоры с моим куратором. А так, особо не писали доносы одногруппники и другие люди.

А: У меня было такое, весь университет знал, что я что-то организовал, что меня задержали, оштрафовали, арестовали. И просто в соцсетях люди много писали об этом, поэтому у меня всегда это было частью академической жизни. Моя первая акция была вообще ещё в школе, а следующие две были в университете. И в школе всё было окей, без доносов, а вот в университете — там уже более разнообразная среда. Я учился на политолога, нас там было четыре курса политологов, и вот, естественно, можно было найти людей разных взглядов: и коммунистов, и зетников, и либералов, и националистов, всех-всех-всех подряд. Соответственно, среди этих зетников были очень активные зетники, которые строили себе карьеру тем, что участвовали в МГЕР, Молодёжной Гвардии Единой России. Они участвовали во всех провластных акциях, ездили на Донбасс, планомерно выстраивали себе карьеру в России, и они, я так понимаю, очень идейные. Они, да, приходили ко мне в комментарии в телеграм-канал спорить, писали доносы, в МВД писали, писали ректору АГУ, Алтайского государственного университета моего. И меня тоже вызывали потом много раз из-за этих доносов. Это очень долгая история, которая началась как раз после второго моего задержания в октябре 23-го года. И вот с октября 23-го по июль 24-го меня постоянно куда-то вызывали — либо администрация ВУЗа на какие-то беседы, либо в Центр «Э» меня вызывали непосредственно уже силовики.

В какой атмосфере проходили эти разговоры с ВУЗом?

В: Напряжённо достаточно, особенно у меня куратор была идейная, после этих встреч она как-то начала меня больше игнорировать, и сама встреча проходила не очень дружелюбно. А на лекциях всё было как обычно.

А: Вику вызывали один раз, а меня вызывали просто постоянно, после каждой акции. Поэтому это становилось типа: «Артём, один раз — всё, больше так не делай». Но все понимали прекрасно, что это моя позиция и что я буду продолжать это всё делать. Со мной разговаривали и преподы в университете, и директор института, и ректор университета, и какие-то комиссии созывали, так что разговоров было очень много, и мне сейчас трудно вспомнить детали. У нас, на самом деле, хорошие преподаватели на политологии и зетников очень мало. Несмотря на то, что это провинциальный российский город, это супер интересные и умные люди, они всегда интересовались после задержания, как я, и не осуждали меня за это. Когда велась об этом тема, они скорее говорили, что сейчас такая ситуация, давай чуть-чуть потерпим, это закончится когда-нибудь, в России всё происходящее, лучше не подставляться. Уже люди на более высоких должностях в университете, конечно, рассказывали, что там деструктивная деятельность, Навальный — экстремист, война идёт за правое дело, мы с сатанистами на поле боя сражаемся, и всё в таком духе. Это были более идейные люди, которые больше пугали меня всякими отчислениями, уголовками и прочим-прочим.

Диплом Свободы связался с вами в феврале, и вы сначала отказались, но в июле передумали. Что вызвало перемену?

А: На самом деле, это очень сложный и интересный период, потому что мне написали, по-моему, в первых числах февраля, а потом 16 февраля убили Алексея Навального. Я организовал акцию возложения цветов в память об Алексее в Барнауле — написал в соцсетях, и 18 числа мы вместе с Викой и нашей подругой пошли втроём, купили цветы возле ларька у дома и поехали на место проведения акции. Это был Гайд-парк — место, где можно собираться до 100 человек без подачи уведомлений, даже по российским законам. Там постоянно что-то проводили, какие-то акции, митинги, это было в центре, и мы туда поехали. Я всегда, будучи готовым к аресту, беру с собой какую-то книжку маленькую на акции и воду, но воду я в этот раз не взял, и мы пошли в Пятёрочку. Я купил воду, мы выходим, и полиция уже нас ждёт возле Пятёрочки и говорит: «пойдёмте с нами». То есть нас задержали до того, как мы дошли до акции. Люди все пришли, которых мы звали, а меня, как организатора акции, задержали ещё до того, как я туда даже дошёл. Очень странное было ощущение, потому что из-за этого поста в телеграм-канале на 400 человек чуть ли не весь центр был перекрыт. Мы потом разговаривали с эшниками, они взяли туда 300 ментов из-за того, что я сказал: «пойдёмте возлагать цветы». Они очень из-за Навального боялись. Я, 18-летний студент, написал: «пойдёмте возложим цветы», и они перекрыли весь город. У меня возле дома стояла полиция, потом в автобусе за нами постоянно ехала какая-то машина полицейская — нас отследили специально, чтобы мы не дошли даже до места проведения акции. Меня арестовали на 30 суток в тот же день, а Вику и нашу знакомую отпустили. С этого момента началось максимальное давление на меня. Даже в спецприёмнике люди говорили, типа, я тут работаю 14 лет, а у меня первый раз привозят человека на 30 суток с одним постановлением. Я получил тогда самый большой срок по России среди всех людей, которые были арестованы за цветы, когда Навального убили. И пока я сидел, происходило очень много разных вещей. Ко мне несколько раз приходили эшники, причём эшники конкретные, которые сажали Марию Пономаренко, которая тоже из Барнаула, моя землячка, которые сажали Вадима Останина, то есть люди, которые сажают людей по политическим мотивам. Они приходили ко мне в камеру, угрожали, говорили, что я должен завязать с активизмом и политикой, иначе меня посадят. Предлагали вступить в Новые Люди, типа там будешь под нашим контролем политикой дальше заниматься. В общем, началось реальное давление. И после того, как я вышел из приёмника, оно продолжилось. Начались разговоры постоянные, угрозы, доносы, чтобы я замолчал. В феврале, когда первый раз Диплом Свободы написал, мы подумали, что пока надобности нет, всё окей, там даже какие-то надежды у нас были. А потом, когда я только вышел, начал задумываться об эмиграции. Я сделал загранник себе — подал на него спустя 5 дней, как вышел из приёмника. Потому что я начал осознавать отлично, что в любой момент может случиться такая ситуация, когда мне нужно будет экстренно уезжать из России. Раньше я вообще исключал вариант эмиграции, а теперь понял, что риски очень выросли, на меня обращают внимание. И нужно готовиться к тому, чтобы уехать. Ну, естественно, мы там люди из Барнаула, которые за границу ни разу не уезжали особо и мало что в этом понимали. Куда, что, как, на какие деньги. И потом, в июне 24-го года, я организовал акцию «Библиотека примирения». На ней тоже были эшники, но я настолько всё грамотно и травоядно организовал, что меня не арестовали за эту акцию. Это была моя последняя акция в России. Потом, через две недели меня вызывают в Центр «Э» и начинаются жёсткие угрозы и оскорбления. То есть, прямым текстом говорят, что у нас уже есть папочка, мы там готовы это всё в любой момент открыть, так что давай-ка ты либо молчи, либо сваливай из города, из России. И в пять раз сильнее стали давить на меня. Начались проблемы у моих родителей с работой — тоже, видимо, эшники на это повлияли. Начали вызывать впервые моих друзей. Людей, которые со мной стихи читали на акциях. Говорить, что вот, Сахаров вас в тюрьму за собой потянет, и так далее. И как раз в тот день, когда мне угрожали из-за «Библиотеки примирения», угрожали и Вике в том числе, говорили, что и на Вику начнут давить, и на ее семью. Стало понятно, что в любой момент меня могут посадить. И пока у меня есть такая возможность выбирать вообще — уезжать или оставаться, как раз сейчас лучший момент для того, чтобы уезжать. Я начал перебирать варианты, начал спрашивать у знакомых. И вспомнил, что мне писал Диплом Свободы. И я просто написал, типа, здравствуйте, актуальна ли ещё ваша помощь?

Как я понял, получение визы и ВНЖ вызвало проблемы. Можете рассказать подробнее, что произошло?

А: Не то что проблемы, визу мы получили вообще в порядке. Мы уехали из Барнаула в Москву, жили там три недели, как раз для того, чтобы податься и получить визу. В Барнауле не было визового центра, но мы всё равно хотели ехать через Москву в Вильнюс, поэтому нам было удобнее поехать сразу в Москву. Визы нам одобрили за две недели как раз, всё окей, мы по этим визам поехали в Белоруссию и через Белоруссию в Вильнюсе оказались. Но когда мы начали подаваться на ВНЖ, на этом этапе возникли определенные проблемы. Мы подавались на основании студенчества, и там нужна была справка о доходах, о том, что вам есть, на что жить. Мы люди из провинциального сибирского города, у нас доходов не сильно много. Вроде как что-то там понабрали, как раз на минимальную сумму. И мы кое-как эти справки показываем, а естественно справки с российских банков — мы ничего же этого не знаем толком, пришли подаваться первый раз на ВНЖ. Нам сказали, ну какие справки с российских банков, они все подсанкционные, поищите кого-нибудь ещё. Ну а кого? Мы только приехали, у нас никаких связей, знакомых никого нету, и мы уже думаем подавать на беженство. Это самый крайний вариант, не очень удобный, долгий, сложный, но мы думаем: как я сейчас в Россию вернусь, это опасно, меня там точно посадили бы. Но благодаря дальнему родственнику из Эстонии, который дал нам справку, что у него есть деньги на счету, нам удалось всё-таки податься на ВНЖ и получить его на два года. Если бы у нас не было этого дяди из Эстонии, я не знаю, что бы мы делали, я пришёл бы поддаваться на беженство, потому что иных знакомых или друзей, когда мы только приехали, у нас, конечно, не было.

Как вы обустроились в Вильнюсе? Нашли друзей, единомышленников, занятия? Как Вы проводите свои дни?

А: Друзей, может быть, парочку только мы нашли каких-то, с которыми можем как-то пойти вместе, провести время на концерте, ещё где-то. Но есть другая ещё категория — активисты местные. С ними да, поладили. Я познакомился с большим количеством местных активистов, которые в Литве организуют акции российской оппозиции. Я познакомился с активистами, потом, благодаря форуму Юлии Навальной, я познакомился с Юлей, Захаром, Дашей Навальными, с ФБКшниками, со всеми. И уже постепенно с другими людьми из российской оппозиции. За этот год я, как человек, который продолжает организовывать акции, вести канал, быть в повестке, продолжает свою деятельность, я познакомился с большим количеством интересных, классных людей, с которыми мы до сих пор на связи. И этому я очень рад, потому что удалось познакомиться с такими интересными, важными людьми для российской политики. А дни проводим как обычно — работаем, учимся, гуляем по городу, ходим на концерты и другие мероприятия, а я вдобавок занимаюсь политическим активизмом и творчеством. В этом плане не сильно что-то поменялось.

В: У меня так произошло, что я, как пришла в университет, сразу нашла знакомых, и они начали спрашивать, интересоваться, откуда я. И их эта история зацепила. У нас нашлись общие темы для разговоров, и вот до сих пор, спустя год, я поддерживаю связь с некоторыми ребятами. Но, наверное, большее место, где я нашла единомышленников и друзей — это моя работа. Я и до сих пор общаюсь с этими ребятами. Я работаю в магазине в торговом зале и на кассе.

И на жизнь хватает этих доходов?

А: Сложный вопрос. Первые три месяца в Литве мы не могли официально работать из-за отсутствия ВНЖ. Когда мы получили ВНЖ, я работал курьером, потом ещё в разные места ходил. Вика работала где-то в клининге. То есть мы, так получается, часто на работе не задерживаемся, потому что, учитывая наш статус, у нас нет высшего образования, у нас нет литовского языка хорошего, мы ограничены в выборе работы. При этом мы постоянно стремимся находить что-то лучше. Например, работаем на какой-то работе несколько месяцев, находим вакансию, где условия лучше или где работа ближе, лучше платят, и думаем: ну, пойдём туда. И вот так у нас довольно часто меняется работа, поэтому очень долго на какой-то работе мы пока не задерживаемся. И, к сожалению, пока эта работа такая, физический труд. То есть типичные студенческие работы, которые не требуют образования и языка. Тем не менее, уровень жизни здесь куда выше, чем в России. Даже получая минимальную литовскую зарплату (≈800 евро) нам хватает и на то, чтобы хорошо питаться, платить за квартиру, покупать одежду, куда-то ходить. Это при том, что цены здесь на всё, кроме сферы услуг и жилья такие же, как в России, а иногда даже меньше. Только в России наши ровесники, работая на таких же работах, получают тысяч 30–40 рублей, а мы 80, а на двоих и вовсе 160. Так что проблема скорее в поиске работы и отсутствии стабильности, снова-таки из-за учёбы, языка и отсутствия большого опыта не всегда получается работать обоим одновременно, и тогда да, появляются финансовые проблемы. Но если работа есть, то чувствуем себя более чем комфортно. Все познаётся в сравнении, и по сравнению с российскими студентами, нам грех жаловаться.

Сейчас я стремлюсь к тому, чтобы искать работу по специальности. Я учусь на политолога, и мне хочется зарабатывать на жизнь вещами, которые связаны с политикой, тем более, что я много времени этому уделяю, я там много всего организовал. И мне очень хочется найти проект, какие-то возможности зарабатывать на жизнь именно политикой, общественно-политическими вещами. Ну и Вике, я думаю, тоже. Вика учится на дизайнера, и ей тоже хочется в какой-то момент прийти к работе там, где можно как дизайнеру хорошо получать. Поэтому мы стремимся к тому, чтобы начать работать по специальности, но за квартиру платить надо, и еду покупать себе нужно прямо сейчас, поэтому мы в моменте работаем на том, что есть, и параллельно ищем какие-то варианты, которые будут уже более интересные и будут профессиональный рост нам давать.

Если обратиться к теме учёбы, какие главные отличия у ЕГУ в Вильнюсе и АГУ в Барнауле?

А: АГУ, как я уже сказал, несмотря на то, что это российский университет, там политология была довольно сильная. Но всё равно была атмосфера того, что нельзя что-то говорить. Преподаватели из благих побуждений могли сказать: «Артём, мы про это не говорим, лучше этого не делать». В ЕГУ такого нет. В ЕГУ атмосфера реальной академической свободы, здесь можно спорить с преподавателями, можно разные точки зрения высказывать. Ты всё-таки находишься в юрисдикции Литвы, а не в юрисдикции России, поэтому понятно, что в юрисдикции Литвы гораздо больше разрешено, чем в юрисдикции России. Тем более сейчас в России начинают людей просто в Макс заставлять подключаться. Потом запрещено с недавних пор, насколько я знаю, ссылаться на агентов, на иноагентские СМИ и так далее. Я вот писал курсовую, у меня там довольно много ссылок на оппозиционные, независимые СМИ зарубежные, и я не понимаю, если ты пишешь научную работу, как ты можешь сослаться на одну точку зрения и не можешь сослаться на другую, что за бред? Это не очень с научной точки зрения. Например, когда ты пишешь научную работу, всем окей, что ты можешь ссылаться даже на пропутинские СМИ, потому что ты делаешь исследование, ты должен привести и информацию из пропутинских СМИ, и из независимых. Тут больше уважения к академической свободе, к свободе политического самовыражения, и в этом плане главное отличие.

В: Да, хоть я и была связана с творческой специальностью, у меня всё равно были вот такие моменты, когда, допустим, я хотела сделать курсовую по сборнику иллюстраций к сборнику стихов Бориса Рыжего. И мне сказали: нет, это очень сомнительно, возьми что-то другое, это нельзя, потому что там такие стихи, могут подумать что-то не то. Когда я уехала, всё очень сильно изменилось, и даже нас, дизайнеров, заставляют теперь делать такие объёмные, большие противотанковые ежи, их рисовать, и потом их ставят у входа в колледж. Мне это всё рассказывают мои бывшие одногруппники, я просто в шоке, как всё поменялось, изменилось, я даже не могу представить такого, что нам тут что-то подобное скажут сделать.

Какую роль в борьбе с молодёжью в России играет давление на академическую свободу, на студентов и на университеты?

А: На самом деле ключевую роль, потому что всегда так было, что движущей протестной силой, движущей силой революции были студенты, молодые и образованные. Это главное, на что сопротивление может опираться. Молодые и образованные, и поэтому мы видим, какие изменения произошли с 22-го года. Мы видим, во что превратилась Вышка, которая раньше казалась главным оплотом свободы, в том числе академической. Мы видим, насколько СПБГУ изменился после начала войны. Мы как раз на форуме Юлии Навальной познакомились с Мишей Мартиным. Его отчислили из СПБГУ за один день до защиты диплома за то, что они там устроили антивоенное коммьюнити и выдвигались антивоенщиками в студенческий совет. Много было антивоенных ребят, которые против войны открыто об этом говорили. И преподаватели тоже. И потом Z-среда, Z-телеграм-каналы, Тигран Кеосаян, прости господи, сделали репортаж про то, что в СПБГУ есть ОПГ Мартина, которые антивоенщики, украинцы. И их всех поотчисляли, преподавателей уволили. Сложно было представить до начала войны, что так легко можно всё это организовать. До начала войны, если кого-то посадили или уволили — гражданское общество что-то предпринимало. А как сейчас можно гражданскому обществу что-то предпринять? На самом деле очень мало вариантов есть. И поэтому даже внутри университетов и школ это с каждым годом становится всё сильнее и сильнее. Я захожу посмотреть в социальных сетях, как там моя школа поживает, и вспоминаю, какая была школа при мне. Когда я учился в школе, почти все преподаватели были зетнутые, но у нас было и много нормальных, адекватных преподавателей, с которыми мы обсуждали Путина абсолютно откровенно, политику, у которых была свобода. Сейчас я смотрю, что большинство преподавателей уже не работает: либо они вообще ушли из преподавания, либо уехали в другой населенный пункт. А теперь там проводятся уроки типа «Северная Корея наш друг», «Ким Чен Ын» и «Доблесть русского солдата из Северной Кореи». Каждая годовщина аннексии Крыма отмечается, и я понимаю, как сильно поменялась школа за это время. Хотя и мы там были не в свободное время. Мы там росли, учились, но мы видим, как ещё сильнее гайки закрутились, и как всё стало безнадёжнее. Мы видим, что есть очень много людей, в первую очередь среди молодёжи, которая всё ещё сопротивляется, всё ещё недовольна. И особенно это показала ситуация с группой «Стоптайм», когда молодёжь проявила себя — собиралась, в первую очередь, молодёжь на этих концертах. И выходит на пикеты, в первую очередь, молодёжь. Я очень много общаюсь с молодыми людьми из России. У меня есть проект «Школа сопротивления», который как раз направлен на школьников и студентов из России и про который недавно «Россия 1» сделала пропагандистский репортаж. Там чат, где 50 школьников и студентов из России. Мы с ними общаемся, они по-разному по-своему протестуют, рассказывают ситуацию, как там что в школах и университетах происходит. И у меня есть такая небольшая выборка, но всё-таки понимание какое-то это даёт. Что сейчас происходит и какие настроения внутри страны.

Вы были вынуждены уехать из страны и учитесь в университете-изгнаннике, основанном в Минске, но работающем из Вильнюса. Какие, по-вашему есть перспективы у русскоязычного образования за рубежом?

А: В ЕГУ 90% студентов — это беларусы. Русских там очень мало, как и украинцев. В моей группе политологов человек 10, и нас там двое из России. И мы больше общаемся с теми, кто уехал из России, потому что у нас больше общих тем, одна новостная повестка. Ну, ещё беларусы, мы тоже знаем про их ситуацию и про их историю. И просто, ЕГУ – это единственный ВУЗ русскоязычный, который действует на территории Литвы и вообще, по-моему, на территории стран Балтии. То есть это уникальный ВУЗ, который необходим для того, чтобы молодёжь сохраняла в себе какую-то возможность получения академической свободы. Потому что есть люди, которые учатся в России, которые не имеют возможности по разным причинам уехать, вот как были мы. Вот эта цепочка Диплом Свободы и ЕГУ – это два института, которые сыграли важнейшую роль в том, что я сейчас сижу не в тюрьме и пытаюсь строить свою жизнь на свободе и продолжать деятельность. Мы понимаем и гуманитарную цель этих проектов, и цель создавать новую элиту, и цель продвигать идеи, чтобы они оставались в умах молодых людей. Но это ещё может и спасать жизни. Потому что, как я уже сказал, очень много молодёжи находится в тупике. Они против, они очень сильно против. Но у них нет даже возможности выйти на митинг, какая у нас там была в 21 году. Я учился в 9 классе, я был против, но я хотя бы на митинг мог выйти и был чуть-чуть защищен. Ну то есть хотя бы чуть-чуть. Сейчас это чуть-чуть отсутствует, митинги отсутствуют, политика отсутствует, и они реально в тупике. Им нужно либо подстраиваться по теории рационального выбора, со временем менять своё поведение, из-за чего этот протест в них может подвергаться каким-то метаморфозам и вообще сходить на нет в виде безысходности, безнадёжности. Или они могут в себе это всё сохранять и, например, благодаря ЕГУ, благодаря Диплому Свободы, благодаря другим организациям, которые, надеюсь, будут появляться и которые будут жить, сохранять в себе это и реализовывать свой потенциал, реализовывать свою потребность в образовании, в свободе, в нормальной безопасной жизни. Именно посредством, в первую очередь, образования, потому что это то, чем занимаются молодые люди и то, о чём они в первую очередь думают. Поэтому это важнейшая вещь, и я надеюсь, что всё это будет жить и продолжаться, несмотря на давление. Сейчас ЕГУ хотят признать экстремистской организацией, насколько я знаю. Сейчас уже подали в суд и вот-вот уже должны признать экстремистами их. Давление будет становиться всё больше, но это должно только способствовать тому, чтобы все эти организации работали и наоборот расширяли свое влияние, помогали, реально помогали людям, как помогли нам.

Какие у вас планы на будущее сейчас?

А: План на будущее – учиться. Хотим получить диплом, потому что мы чуть-чуть на ступень назад отскочили, потому что сейчас я уже был бы на третьем курсе.

В: Я бы уже заканчивала.

А: Да, ты бы уже на четвёртом была. Мы понимаем, почему это так и мы хотим продолжать дальше учиться хотя бы на заочном. И мы хотим найти какое-то дело, на которое мы сможем жить. Вопрос финансов – это главный вопрос в эмиграции, особенно для студентов. Студенты везде чувствуют себя довольно скромно, а в эмиграции ещё сильнее. Поэтому мы очень хотим найти работу, какой-то проект по специальности. У меня по политике, у Вики по дизайну. Планируем учиться и найти возможность как-то реализовывать себя в плане карьеры. В идеале, чтобы активизм стал моей карьерой. Активизм – это то, что я делаю для души. У меня есть эмоциональный порыв, и я иду и что-то делаю. А если у тебя есть эмоциональный порыв, и ты делаешь что-то хорошее, и ты ещё можешь на это жить, то это супер классно, и это главная цель любого человека – найти возможность делать что-то хорошее, делать то, что близко твоему сердцу. И при этом содержать себя хотя бы. Поэтому в идеале, чтобы этот активизм превратился в мою профессию, какие-то мои планы. Но в любом случае, даже если это не случится в ближайшее время, я всё равно продолжу активизм. Сейчас мне активизм ничего не приносит в финансовом плане, но я продолжаю им заниматься, потому что я так чувствую, и я буду дальше реализовывать акции. Сейчас мы ведем кампанию за свободу группы «Стоптайм» (примечание редактора: к моменту выхода текста участники группы Стоптайм были освобождены). Мы призываем людей участвовать безопасными методами, считаем количество участников, распространяем информацию. Сейчас у нас такие планы. Постоянно что-то будет придумываться, а так, мои желания, мои цели – яркие.

В процессе работы над текстом Артёма Сахарова объявили в России в уголовный розыск. По его просьбе мы добавляем послание Артёма барнаульским силовикам:

«Вы ещё увидите, как я возвращаюсь на свою Родину свободным и чистым перед законом человеком, а я ещё увижу вас всех на скамье подсудимых с клеймом позора от русского народа».